Я как-то в тебе остаюсь.
Словно застывшая в камне слюда.
Как облака на разломах закатов и зорь.
Исчезаю сама для себя, утонув в молоке.
Теплая, еле горячая - плазма, пульсация крови,
Крики о помощи, беспричинные вопли отчаянья -
Вот что зовется любовью. Вот чем я аппелирую к теме любви.
Сжатые, в синих прожилках ветвистых эмалевых вен, - руки переплетены.
Призрачной болью чтобы слегка заглушить беспредельное яркое счастье.

Я понял, что лучше ругаться с тобой, чем заниматься любовью с другой (с)

***
Как это сказал там апостол, разодранный на "валентинки", и истрепанный до клочьев?

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит -

и совсем ничего не может...

И вот стоишь ты, держишь ее в пригоршне, руки жжет она - как уголь.
И тихо кругом. Тихо-тихо. Нарочно тихо. Так, чтобы ты услышал, что сам звенишь на ветру, как огромный лист меди...

Исправить - не можешь.
Вылечить - не можешь.
Помочь - не можешь.
Научить - не можешь. Про то, чтобы научиться - вообще молчу...
Спасти не можешь - как бы ни любил.
НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ...

Год назад нас с тобой неудержимо тянуло в Вечный Город - туда, куда, ужами сплетаясь, ведут все дороги под этим небом.

С тех пор не изменилось почти ничего: Вечный Город по-прежнему светит старым золотом, патиной времени манит меня, ночами снится, белыми голубями на площадях рассыпается поутру, грудным перезвоном колокольным бьется внутри о ребра, вибрирует и искушения шепчет о бесчисленных присутствиях прошлых жизней между колоннами.

Разве только февраль сегодня другой, не соленый и ветреный, а морозом скрипящий. И по стеклам стекает красный солнечный свет, как звезда древних - Сатевис, пылающая в Скорпионе. Ароматная пыль библиотечных книг, прочерченных отпечатками чужих пальцев, кружит мне голову - забытое искусство перелистывания страниц в это время неоновых отсветов белеющих экранов. 

Я не сплю уже, в этом году и не засыпала вовсе, и не буду просить тебя разбудить меня с синим весенним ветром, пахнущим колокольчиками. Просто выйду на дорогу и брошу горсть пыли и перья ненужные от синих птиц, так и не давшихся в руки, пепел прошлого, все злые слова, все - на ветер.

Мы встретимся в уходящей весне прямо перед воротами - чтобы войти вместе, взявшись за руки.

I'm so tired of being here
Suppressed by all my childish fears
And if you have to leave
I wish that you would just leave
'Cause your presence still lingers here
And it won't leave me alone

These wounds won't seem to heal
This pain is just too real
There's just too much that time cannot erase

Вечное.
Каждую осень.

Судьба Галаада предопределена - ты заранее знала, что на рассвете он покинет Камелот, предварительно молившись и постившись два дня и надев чистую рубаху; уедет, рассыпав по кирасе золотые кудри, и - конечно же, по закону жанра - не обернется. Вовсе не потому, что ты для него ничего не значила - еще неделю назад он по-юношески застенчиво пытался поймать твой взгляд и столкнуться с тобой в дверях. Но едва его конь вышел на дорогу, нервная пульсация Грааля в его сердце затмила твой образ: так - суждено. Он станет вторым Енохом, и Siege Perilous снова пустует.

Остается тоска по тому, что так и не случилось.

Я, в общем-то, иногда забываю о том, какой темной, какой непроглядно черной, без единого всплеска света, может быть ночь.

***

 



Мне бы сейчас наркотиков - много и разных, чтобы одно видение прерывало другое, и чтобы захлебывались глаза в круговороте красок. Таких, которых не бывает здесь.
По ночам шелестят страницы, волосы спадают на щеки, тени слетаются - их манят капли крови в уголках глаз, звуки непрочитанных слов и невыпитая мною любовь. Меняются знаки, а я остаюсь прежней - грезим с открытыми глазами об алжирских апельсинах и о марокканских колокольчиках. Сказки, рассказанные ровно в полночь, - и не написанные никогда уже. Мы будем лежать бок о бок, и странная синева расползется в твоих глазах. Что-то, что больше любви, что древнее смерти, что-то, о чем не говорят вслух. Есть такие книги - отравлены при рождении, написаны ртутными чернилами, растравлены киноварью, и каждое слово оставляет выжигается кислотой на груди.

Так и лежим - в переплетенных руках, выдыхая одно слово на двоих. Не оставляя бликов в глазах друг друга, но шагая по чужим следам.

- Только боги могут безнаказанно рисковать совершенством -

Бесконечное число возможностей.

Где-то в горах с легким шелестом опадают листья.
А ты спишь, случайно и впопыхах заснув на рабочем столе, и лампа светит в глаза, которые на чуть-чуть забыли о всяком больном.
Я усилием воли прерываю сон, крепче и слаще которого может быть только забвение, и странным теплым ветром дышит мне в лицо уже заполуночная даль.
Мы живем - как постмодернизм Павича: я все глубже погружаюсь в лихорадочные сны, от которых сохнут глаза и соль нездешних морей выступает у меня на губах; а когда я просыпаюсь, тебя уже нет, и я вновь кровоточу, разделенная на две части. Когда наши глаза все-таки встретятся, и соприкоснутся руки, то мое сердце наконец остановится - и в этом мире больше не останется слов, которые я для тебя собирала.

Нет ничего неприличного в том, чтобы смотреть мир как кино, чтобы воспринимать жизнь как роман - немногие с этим рождаются. Я постоянно правлю себя как сказочного героя, и мне постоянно кажется, что ему не хватает жизни - тут нужна другая рука, более легкая, нежели моя. Тут нужна чужая фантазия - моей уже не хватает.

Странная закономерность - я получаю в руки чужие мечты. Обхожусь с ними предельно вежливо, но предельно жестоко - ибо не знаю, что с ними делать: инструкции к применению сочиняла не я, и этих языков, на котором написано, как пользоваться, я тоже не знаю. Мне кажется, это в насмешку. Мне кажется, это для того, чтобы я поняла: мои - точно так же находятся где-то. Точно так же ломаются кем-то. Точно так же кому-то от этого больно. Вот уже который год я промахиваюсь - котел Керидвен, а в нем - бесконечное число возможностей. Дело мастерства и сноровки - вытащить свою и для себя. Но даже просто погружать руки, нащупывать их там, в кипящем ртутном вареве - безумно больно. Потому что даже просто доставать - любую возможность - это до мяса обжигаются руки, до костей разъедается плоть,  дочерна сгорает лицо, и без ресниц остаются опаленные глаза. И как же до богохульства обидно потом знать, что опять не тебе, опять не твое, а чье-то чужое, может быть, выстраданное - счастье птицей бьется, сердцем пульсирует у тебя на раскрытых ладонях. И что с ним делать - с таким трепетным, нежным, живым, податливым, свежим и мягким?.. Чужим?..

...but I being poor, have only my dreams... I have spread my dreams under your feet... Thread softly, for you thread on my dreams...

Где-то в горах с легким шелестом опадают листья.

***
"Люблю" надо говорить тише. Просто выдувать из самых глубин розоватым дыханием прямо в ухо. Чтобы оно разливалось внутри и бархатистым теплом обволакивало, как карамельная коньячная ласка.